Климатическая повестка и нефтегазовый сектор: чего ждать компаниям в ближайшие годы?

Ужесточение требований климатического регулирования многие считают главным вызовом для нефтегазовой отрасли в ближайшие десятилетия. Однако последние события, казалось бы, поколебали позиции сторонников ускоренного энергоперехода. Углеводороды не собираются уступать лидирующих позиций, а в США после прихода к власти Дональда Трампа практически свернули программы по достижению углеродной нейтральности.

Что это — долгосрочный тренд или временное отклонение от курса? Чего стоит ждать нефтегазовым компаниям? И можно ли найти компромисс между интересами добывающей промышленности и требованиями углеродной нейтральности?

Климатическое регулирование: риски внешние и внутренние

Как именно климатическая повестка влияет на нефтегазовые компании? Председатель совета по развитию Российско-­Оманского бизнеса в команде мэра Москвы, советник по экономике и промышленности ДЭЦР СНГ Александр Гриф разделяет риски для отрасли на внешние и внутренние. К первым, безусловно, относится трансграничное углеродное регулирование.

«В авангарде этого движения выступает ЕС. С 2026 года импортёры должны будут отчитываться о выбросах при производстве товаров и покупать квоты на эти выбросы по ценам Европейской системы торговли эмиссиями.

Эксперты давно предупреждали, что этот налог может болезненно ударить по отечественным экспортёрам: по оценкам Аналитического центра Сбербанка, издержки российского бизнеса могут достигнуть €13–17,7 млрд в первые годы. Банк России прогнозировал, что одновременное введение CBAM (Carbon Border Adjustment Mechanism) в ЕС и внутренних квот на выбросы в РФ к 2040 году может привести к отклонению российского ВВП вниз более чем на 11%.

Эти цифры ясно отражают масштаб риска. Кроме того, страны ЕС стремятся снизить зависимость от ископаемого топлива, наращивая долю возобновляемой энергетики и водорода. Для российских нефтегазовых компаний это означает долгосрочный тренд на сокращение европейского рынка сбыта и необходимость переориентации на другие регионы», — рассказал Александр Гриф.

Обсуждается и возможность введения углеродного налога в РФ. Так, директор ассоциации возобновляемых источников энергии Алексей Жихарев, выступая на Евразийском нефтегазовом форуме, отметил, что в планах Минэкономразвития установить такое регулирование в 2028 году.

«Мы рассматриваем два варианта введения цены на углерод в России. Первый — радикальный: создать систему торговли выбросами по европейскому образцу на всей территории страны к 2029-2030 годам. Второй — постепенный: распространить сахалинский эксперимент на другие регионы России, начиная с 2028 года. „Добровольцы” есть, например Самарская область, где с 2021 года работает карбоновый полигон, а в 2024 году зарегистрирован первый аграрный климатический проект.

Можно констатировать, что углеродное регулирование в РФ будет развиваться, что позволит не только снижать нагрузку на климат и окружающую среду, но и реагировать на динамику изменений климатического регулирования на глобальном рынке с целью поддержания и даже повышения конкурентоспособности российской продукции», — отметил вице-президент ESG Бизнес-­клуба ФФБ Президентской академии РАНХиГС, советник ассоциации европейского бизнеса по энергетической повестке (АЕБ) Армен Тадевосян.

Впрочем, многие эксперты считают, что введение такого регулирования в условиях санкционных ограничений и высокой налоговой нагрузки станет ошибочным решением. Скорее всего, власти решат подождать до «лучших времён».

«В сложившейся ситуации дополнительные обременения, связанные с климатической повесткой, являются чрезмерными. Поэтому интенсивность создания и реализации программ по декарбонизации производственных процессов крупных ВИНК „поставлены на паузу”. Тем не менее из стратегических документов повестка устойчивого развития не исчезла. Просто акценты смещены в сторону поддержки традиционных отраслей энергетики и нефтегаза. От целей достижения углеродной нейтральности власти не откажутся, однако их реализация будет отложена на неопределённый срок», — полагает директор по развитию инжиниринговой компании ООО «Энергия Плюс» Павел Марышев.

«Сегодня в России формально действует курс на достижение углеродной нейтральности к 2060 году. Однако, как показывают последние документы, включая Энергетическую стратегию до 2050 года, приоритет всё чаще отдаётся вопросам экономической целесообразности и доступности энергии.

Это означает, что жёсткое регулирование, включая углеродный налог, вряд ли будет введено в краткосрочной перспективе. Тем не менее игнорировать климатическую повестку — значит упустить доступ к экспортным рынкам, особенно в странах, где СО2‑след уже включён в цену продукции», — добавила директор по маркетингу ООО «Солартек» Елена Михайлова.

Итак, тема климата снизила свою приоритетность в корпоративных и государственных стратегиях. Впрочем, руководитель проектов ИЭС «Инжиниринг и консалтинг» Гайк Оганян считает, что эта ситуация носит, скорее, тактический характер.

«В средне- и долгосрочной перспективе климатическая повестка, по нашей оценке, сохранит свою актуальность и неизбежно вернётся в фокус внимания. Российским компаниям энергетического сектора критически важно сохранять компетенции и готовность к этому возвращению, используя текущий период для адаптации и внутренней оптимизации», — подчеркнул эксперт.

Политика Трампа: девиация или начало нового тренда?

Однако в последнее время даже сторонники энергоперехода признают, что концепция устойчивого развития переживает кризис.

«Причин для этого довольно много. Во-первых, конъюнктурные. Например, в США администрация Трампа заявила, что ESG противоречит национальным интересам страны. В то же время многие американские компании придерживаются этой повестки, ориентируясь не на национальные декларации, а на требования, которые им предъявляют международные рынки.

Во-вторых, завышенные планы и ожидания. Пружина была настолько заведена, что это напряжение вылилось в отторжение некоторых позиций и отказ от них. Видим это даже в Европе.

В-третьих, это ухудшение экономической ситуации. Многие компании, в том числе в ЕС, столкнулись с серьёзными проблемами», — отметил в своём выступлении на Евразийском нефтегазовом форуме генеральный директор национального ESG-альянса Андрей Шаронов.

Не получится ли так, что, глядя на то, как Америка демонстративно «вытирает ноги о климатическую повестку», другие страны также захотят пересмотреть свои подходы по этому вопросу? Ответ, скорее, отрицательный. Опрошенные эксперты полагают, что пример США вряд ли станет толчком к новому глобальному тренду.

«Позицию Дональда Трампа по многим вопросам можно назвать провокационной, а самого политика — девиантом. Его взгляды выходят за рамки общественно-­политического дискурса. Поэтому отказ от „озеленения” экономики США можно назвать временным, а рост интереса к традиционным углеводородам — допустимым отклонением. Каким бы значимым политический курс Соединённых Штатов ни был, изменить мировой дискурс ему не под силу. Как бы администрация США ни старалась замедлить декарбонизацию, их позиция не станет „ТРАМПлином” для развития нефтегазового сектора», — подчеркнул Павел Марышев.

«Даже если Соединённые Штаты, как крупнейший игрок на рынке углеводородов, временно ослабят климатическое регулирование, это вряд ли повлияет на общий вектор. Мировая политика по снижению выбросов становится всё менее зависимой от курса отдельных стран. Крупные корпорации уже интегрировали ESG-принципы в стратегическое планирование и не собираются от них отказываться. Для России это означает, что даже при внешнеполитических изменениях ориентир на снижение объёма выбросов парниковых газов на единицу продукции останется важным фактором конкурентоспособности», — добавила Елена Михайлова.

Руководитель проектов «ИЭС Инжиниринг и консалтинг» Дмитрий Штатов полагает, что колебания в позициях отдельных стран не приведут к драматическому развороту всей глобальной климатической повестки. Да и текущая политика США вряд ли является окончательной.

«Смена администрации или баланса сил в Конгрессе может снова привести к значительным корректировкам. Осознание ответственности перед будущими поколениями и необходимости оставить им пригодную для жизни планету становится всё более распространённым. Глобальный тренд на декарбонизацию представляется необратимым.

Пока существует определённый „запас” по среднемировой температуре, у государств сохраняется относительная свобода в выборе темпов и методов снижения выбросов. Однако этот буфер сокращается. Прогнозируемый рост мирового спроса на энергию к 2050 году на 20% и более существенно усилит антропогенное воздействие на климат, делая неизбежным масштабное сокращение выбросов CO2.

Придётся не только резко снижать объёмы парниковых газов, попадающих в атмосферу, но и активно заниматься их удалением — через масштабное озеленение и внедрение технологий улавливания углерода. Параллельно критически важной станет эффективная переработка отходов», — убеждён г-н Штатов.

Впрочем, совсем недооценивать политику, проводимую в США, конечно же, не стоит.

«Став крупнейшим производителем нефти и газа, Америка, с одной стороны, использует экспорт СПГ как инструмент геополитического влияния, а с другой — стимулирует зелёные технологии внутри страны (через законы вроде Inflation Reduction Act, поощряющие ВИЭ и электромобили).

Для России политика США создаёт конкуренцию на традиционных рынках (например, в Европе, где американский СПГ частично заменяет трубопроводный газ), но одновременно подтверждает: мировая экономика ещё долго будет нуждаться в углеводородах.

Вашингтон балансирует между климатическими целями и своими энергетическими интересами, и это равновесие может меняться в зависимости от администрации. Это даёт сигнал и остальным странам не списывать углеводороды со счетов слишком поспешно», — говорит Александр Гриф.

В свою очередь, доцент Финансового университета при Правительстве РФ Валерий Андрианов хочет верить, что последние события в США станут началом нового долгосрочного тренда.

«По сути, Трамп проводит предельно реалистичную политику и задаёт вполне закономерные вопросы. Он ставит под сомнение связь между развитием нефтегазовой промышленности и потеплением климата, а также видит своей главной целью защиту национальной экономики. К сожалению, пока подобный подход вызывает сопротивление со стороны второго центра западного мира — ЕС.

Слишком агрессивная зелёная политика уже стала причиной энергетического кризиса в Европе, но тем не менее там продолжают настаивать на дальнейшем сокращении доли углеводородного сырья в энергобалансе и увеличении доли ВИЭ. Курс Трампа на них не повлиял и вряд ли повлияет.

На мой взгляд, пример сбалансированного подхода к данной проблеме — это Китай, который, с одной стороны, стал безусловном мировым лидером в сфере возобновляемой энергетики (и с точки зрения объёмов выработки энергии, и с позиций технологического лидерства), а с другой стороны, не только не отказывается от нефти и газа, но и наращивает их добычу на своей территории. Это демонстрация того, как можно совмещать реализацию климатической повестки и развитие собственной экономики», — отметил г-н Андрианов.

Углеродный налог в Китае: «и ты, Брут?»

Впрочем, раз речь зашла о Поднебесной, нельзя не сказать, что именно политика КНР стала одним из главных драйверов климатической повестки в последние годы. Китай и ряд других стран АТР уже заявили о своих планах по достижению углеродной нейтральности.

«Национальная система торговли выбросами Китая начала работу в 2021 году и является крупнейшей в мире по охвату — около 5 млрд тонн выбросов CO2‑экв., что составляет более 40% выбросов в стране (квоты на данный момент распределяются бесплатно). Она регулирует более 2 тыс. компаний энергетического сектора с годовыми выбросами от 26 тыс. тонн CO2‑экв. в 2020 или 2021 годах.

Также в 2024 году Китай представил „План внедрения системы управления углеродным следом”, по которому к 2027 году будет создана единая национальная система по управлению выбросами парниковых газов. В рамках этой системы китайские предприятия будут оценивать выбросы как от собственной производственной деятельности, так и по всей цепочке поставок.

Это важнейший сигнал для российских экспортёров в Китай, свидетельствующий о том, что данные меры будут распространяться и на зарубежных торговых партнёров Поднебесной», — рассказал Армен Тадевосян.

Таким образом, введение трансграничного углеродного регулирования со стороны Китая может стать серьёзным ударом по рентабельности бизнеса нефтяных компаний. Впрочем, есть основания полагать, что произойдёт это нескоро.

«Пекин активно развивает возобновляемую энергетику (КНР является мировым лидером по мощностям солнечных и ветряных станций). В то же время Китай остаётся крупнейшим в мире потребителем угля и импортёром нефти и газа. Его подход прагматичен: на коротком горизонте удовлетворять растущий энергетический спрос любыми доступными средствами, параллельно инвестируя в зелёные технологии на будущее», — отметил Александр Гриф.

«Да, крупнейшие экономики региона декларировали курс на декарбонизацию. Однако структура генерации меняется в противоположном направлении. Мощности ВИЭ в регионе увеличиваются, однако потребление природного газа, нефти, угля и продуктов их переработки растёт ещё быстрее. Опасаться скорого введения трансграничного углеродного налога для энергоресурсов не стоит, поскольку для растущих экономик региона доступная энергия — главное условие развития», — добавил Павел Марышев.

Руководитель проектов «ИЭС Инжиниринг и консалтинг» Владимир Галкин приводит ещё один довод против скорого введения ТУР в Китае.

«Подобный механизм изначально выгоден нетто-­импортёрам энергоёмкой продукции, таким как ЕС, которые стремятся защитить свои рынки и промышленность. Для Китая, обладающего ведущей долей в мировой торговле и сложной структурой экспорта, практическое внедрение ТУР является исключительно комплексным вопросом. Поэтому переход Китая к подобной модели, если он произойдёт, возможен лишь в долгосрочной перспективе. Это даёт российскому бизнесу критически важное окно возможностей для подготовки», — сказал эксперт.

В ИЭС считают, что российским экспортёрам стоит работать в следующих направлениях:

• поиск новых рынков сбыта, где углеродные платежи либо отсутствуют, либо существенно ниже, это может снизить краткосрочные риски;
• активные вложения в повышение энергоэффективности существующих мощностей и реализацию проектов по снижению прямых выбросов парниковых газов;
• инвестиции в исследования и внедрение прорывных технологий, позволяющих существенно снизить углеродный след продукции.

«Конкретные сроки возможного появления таких барьеров при поставках в Китай напрямую зависят от глобальной климатической динамики. Если рост средней температуры на планете продолжится прежними темпами или ускорится, внедрение ТУР можно ожидать в период 2035–2045 годов», — заключил Владимир Галкин.

Валерий Андрианов полагает, что Китай в среднесрочной перспективе будет ужесточать законодательство в сфере климата, однако ущерб от этой меры для российских нефтегазовых компаний переоценён.

«Даже если сейчас наши экономические связи с Западом сведены к минимуму, всё равно мы в перспективе столкнёмся с ужесточением климатических требований со стороны наших „восточных” партнёров, в первую очередь Китая. И к этому надо быть готовыми и адаптировать соответствующим образом наше законодательство. Но опять‑таки не надо воспринимать новую меру как „налог на углеводородное сырьё”.

Под его действие должны попасть не только нефтяные компании, но все субъекты бизнеса, которые уделяют недостаточно внимания повышению своей энергоэффективности и контролю за выбросом парниковых газов в процессе производства. Если у вас энергоэффективное производство, имеются системы улавливания СО2 и т. д., то налог вы платить не будете.

А если вы используете старое оборудование и „коптите небо” за счёт неэффективного сжигания углеводородного сырья, то тогда да, платить придётся. Сами нефтяные компании парниковые газы выбрасывают в минимальных объёмах (имеют место утечки метана, но с ними активно борются), эмиссия происходит на стороне тех, кто использует нефть. А значит, углеродный налог может коснуться их, если они не будут повышать свою энергоэффективность», — подчеркнул г-н Андрианов.

Что с альтернативой?

До этого мы говорили о том, что ВИЭ придут на смену углеводородам в «принудительном порядке», через ужесточение законодательства. Но смогут ли альтернативные источники энергии конкурировать с традиционными с экономической точки зрения? И если да, то когда это произойдёт?

«В последние годы эффективность возобновляемых источников энергии выросла. Стоимость производства электроэнергии от солнечных станций снизилась почти на 90% за десятилетие. Новые технологии делают возможным использование ВИЭ даже в сложных климатических условиях России.

Сегодняшние технологии — гибкие солнечные модули, интегрируемые в кровлю и фасады, отечественного производства — уже позволяют создавать решения с низким углеродным следом. Они не требуют создания масштабной инфраструктуры и подходят для локального энергоснабжения.

Да, остаются барьеры, такие как нестабильность выработки, высокая стоимость накопителей, необходимость модернизации сетевой инфраструктуры. Однако в долгосрочной перспективе инвестиции в ВИЭ — это не веяние моды, а необходимость. Климатическая повестка, даже в условиях нестабильной геополитики и экономических вызовов, уже стала частью нового витка развития для нефтегазовой отрасли.

Игнорировать её — значит упустить возможности, которые открываются перед теми, кто готов к трансформации. Стратегия, [нацеленная, — прим. ред.] на устойчивость, технологическое обновление и участие в формирующемся низкоуглеродном рынке — это обязательное условие для будущего роста и сохранения конкурентоспособности на глобальном уровне», — подчеркнула Елена Михайлова.

Можно даже услышать, что «альтернативное» будущее не просто не за горами — оно уже наступило.

«Главным стимулом в 2024–2025 гг. стала экономика. Солнечные и ветровые электростанции стали дешевле по сравнению с углём и газом. Это мы видим на основе проведённых в прошлом году конкурсных отборов. К этому стоит добавить преимущество во времени: ВИЭ строятся 1–2 года, тогда как традиционные станции — 4–6 лет. Информация открытая, можно посмотреть все цифры и увидеть, что эта энергия стала дешевле и в России», — отметил Алексей Жихарев.

Гайк Оганян согласен, что экономическая эффективность технологий ВИЭ в последние годы и десятилетия неуклонно повышается. Это относится как к выработке, так и хранению электроэнергии.

«Все эти факторы объективно усиливают конкурентоспособность возобновляемых источников, и ожидается, что в ближайшие 10–20 лет она достигнет уровня, позволяющего соперничать с традиционными углеводородными источниками на многих рынках», — сказал представитель ИЭС.

В то же время здесь стоит иметь в виду несколько нюансов. Во-первых, конкурентоспособность ВИЭ сильно зависит от региона. Паритет с газом или углём уже достигнут лишь в некоторых, наиболее благоприятных с точки зрения развития ВИЭ точках мира (с высоким уровнем инсоляции или ветропотенциала, наличием рек с перепадом высот), где при этом нет собственных запасов углеводородов. Однако таковых пока меньшинство.

Во-вторых, нужно учитывать системные издержки. Потребуются эффективные и масштабные системы хранения энергии и перестройка сетевой инфраструктуры для балансировки нагрузки и сглаживания пиков. Решение этой задачи связано с серьёзными капиталовложениями, особенно для таких стран, как Россия.

В-третьих, солнечные и ветровые электростанции требуют больших площадей по сравнению с ТЭС и АЭС.

«Хотя прогресс очевиден и темпы снижения стоимости впечатляют, утверждать, что ВИЭ повсеместно и прямо сейчас конкурируют с углем и газом „на равных”, было бы преувеличением. В глобальном масштабе и без учёта системных издержек они достигли паритета лишь в отдельных нишевых сегментах и регионах с подходящими условиями», — резюмировал Гайк Оганян.

О том, что ВИЭ пока не могут соперничать с углеводородами, говорит и Валерий Андрианов.

«Главный фактор против — значительно более низкая плотность потока энергии у возобновляемых источников по сравнению с углеводородами. Исследования в этой сфере проводил ещё выдающийся советский учёный Пётр Леонидович Капица, в наше время они подтверждены экспертами западных научных центров и институтов.

По показателю энергетической плотности, к примеру, дизельное топливо превосходит водород почти в 30 раз, а газ — ветровую и солнечную энергию в 270 и 70 раз соответственно. Благодаря этому ископаемое топливо обеспечивает гораздо более высокую эффективность инвестиций, измеренную в единицах энергии», — привёл цифры эксперт.

Таким образом, углеводороды будут сохранять лидерство как минимум до середины этого столетия. И не факт, что именно ВИЭ придут им на смену, заключил г-н Андрианов.

Павел Марышев согласен с тем, что у генерации на основе ВИЭ в России хорошие предпосылки для динамичного роста отрасли. Но при этом уточняет, что это возможно в регионах с благоприятной географией.

«Рассматривать ВИЭ как реального конкурента газу или углю не следует. Если исключить регулятора из процесса топливной конкуренции, оставить рынок в сухом остатке, любой такой объект большой мощности на дистанции проиграет традиционным углеводородам. Наиболее перспективными регионами для развития зелёных технологий являются территории Дальнего Востока. Только речь идёт о районах, обособленных от ЕЭС и удалённых от газовых магистралей. Районы, через который проходит газопровод „Сахалин — Хабаровск — Владивосток»”, продолжают использовать природный газ», — отметил эксперт.

У зелёных технологий есть свои преимущества: «возобновляемость» и мобильность. Но есть и недостатки: дороговизна инвестиционных проектов (но по данному направлению заметен существенный прогресс), слабая локализация оборудования и технологий, отсутствие доступных способов накопления энергии, а также утилизации и переработки аккумуляторного фонда. Есть серьёзные вопросы об экологичности таких решений, если смотреть на всю цепочку производства. Например, электричество для автомобилей вырабатывается зачастую на угольных ТЭС.

«По всем направлениям идёт развитие, но есть нюанс. Важным аспектом является доверие рынка: у возобновляемых источников его пока нет. Поэтому в обозримом будущем ожидать галопирующего роста ВИЭ не следует. Однако следует отметить усилия отрасли по развитию этого направления. И регулятор не оставляет отрасль без внимания. Время альтернативных источников энергии ещё не настало, но в горизонте 20 лет можно будет говорить о реальной конкуренции», — резюмировал Павел Марышев.

О том, что у ВИЭ в России неоднозначные перспективы, говорит и Армен Тадевосян. По его словам, солнечная и ветровая энергия не считаются стратегически важными для страны.

«По данным Ассоциации развития возобновляемой энергии (АРВЭ), их доля в общем энергобалансе составляет менее 1%. По состоянию на июль 2024 года установленная мощность всех объектов ВИЭ в России достигает 6,2 гигават. Для лучшего понимания стоит отметить, что этот объём соответствует новым мощностям солнечной и ветровой энергии, которые Китай установил в 2024 году всего за одну неделю», — привёл цифры эксперт.

В то же время с 2022 г. в России действует система сертификации происхождения электроэнергии в отношении низкоуглеродной энергетики, к которой относятся объекты генерации на основе использования ВИЭ, включая большие ГЭС и АЭС.

«Изначально были разработаны различные добровольные стандарты, а в 2024 г. появилась национальная система. Учёт атрибутов генерации в её рамках осуществляет ООО „Центр энергосертификации”. Продажа сертификатов происхождения электроэнергии стимулирует приток средств в ВИЭ. Их владельцы могут официально подтверждать использование возобновляемой или низкоуглеродной энергии независимо от того, поступает ли она напрямую на их объекты», — пояснил Армен Тадевосян.

В ИЭС «Инжиниринг и консалтинг» полагают, что углеводороды будут сохранять лидирующее положение в мировом энергобалансе ещё 50–100 лет.

«При этом наиболее вероятно, что дополнительные потребности человечества будут восполняться преимущественно за счёт ВИЭ и углероднейтральных технологий. Активнее всего их будут внедрять страны, которые не имеют запасов углеводородов», — заключил Дмитрий Штатов.

В поисках компромисса

И всё же доля углеводородов в мировом энергобалансе в ближайшие десятилетия почти наверняка будет сокращаться. Пусть и не так быстро, как это прогнозировали несколько лет назад. Поэтому нефтегазовые компании начинают готовиться к работе в новых условиях уже сегодня.

«Естественно, поиск новых рынков сбыта, где нет углеродного регулирования, будет в средне- и долгосрочной перспективе проигрышной тактикой. Именно поэтому абсолютное большинство российских добывающих компаний уже сейчас принимают стратегии низкоуглеродного развития и внедряют новые методы декарбонизации.

Так, „РУСАЛ” стал первой международной компанией, получившей сертификат Green Power Aluminum (низкоуглеродный алюминий), и поставляет данный продукт на зарубежные рынки. Также можно привести пример компании „СИБУР”, которая поставила партию полимеров в Китай, частично компенсировав выбросы от их производства за счёт климатических проектов (объём погашения более 750 тонн экв. выбросов СО2)», — рассказал Армен Тадевосян.

К этому Александр Гриф добавляет проекты по улавливанию и закачке CO₂ в пласт (например, «Газпром нефть» экспериментирует с технологиями CCS на месторождениях), модернизации НПЗ, мониторингу метановых утечек.

«Давление климатической повестки подталкивает нефтегазовые компании к диверсификации. Мы уже видим интерес к водородным проектам (Россия прорабатывает экспорт водорода в Азию и Европу, используя как природный газ с улавливанием CO₂ — „синий” водород, так и электроэнергию атомных станций — „жёлтый” водород).

Некоторые отечественные игроки заходят в сегмент возобновляемой энергетики за рубежом — так, ЛУКОЙЛ инвестировал в солнечные станции в Европе и у себя на родине строит небольшие ВИЭ-объекты для снабжения собственных месторождений. Энергопереход воспринимается уже не как угроза, а как шанс занять новые рынки: от аккумуляторных технологий до услуг по управлению углеродными активами», — резюмировал г-н Гриф.

О том, что российские ВИНК ведут «осознанный» бизнес в области климатического менеджмента, говорит и Владимир Галкин.

«Компании продолжают проекты по сокращению выбросов парниковых газов и освоению новых, более чистых энергоносителей, хотя темпы их реализации в текущих условиях могут несколько замедлиться. В свою очередь, инжиниринговые и проектные организации, такие как ИЭС, всё чаще включают решения по снижению углеродного следа и экологической нагрузки в базовые проектные варианты, а потенциальные экологические эффекты стремятся учитывать в финансово-­экономических моделях (ФЭМ) проектов», ― отметил эксперт.

В то же время чересчур увлекаться развитием ВИЭ российским нефтегазовым компаниям не стоит, считает Валерий Андрианов. Об этом наглядно свидетельствует опыт западных корпораций, которые в прежние годы вложили огромные средства в ВИЭ, а теперь сворачивают подобные проекты и вновь возвращаются к вложениям в нефтегаз.

«В частности, по данным аналитической компании Kept, корпорация Shell сочла неэффективными свои инвестиции в низкоуглеродную энергетику и решила ограничить их на уровне менее 10% от общего размера вложений. Equinor сократила план по вводу новых мощностей ВИЭ к 2030 году — с 12–16 до 10–12 ГВт. Сhevron уменьшит инвестиции в ВИЭ на четверть, до $1,5 млрд. По аналогичному пути следует и ВР.

В то же время, как отмечал вице-премьер Александр Новак, из-за перехода к зелёной энергетике глобальные инвестиции в нефтегазовую отрасль искусственно снижены более чем вдвое, до $300 млрд в год. Проблема недофинансирования нефтегазового комплекса характерна и для России — правда, не из-за оттока средств в сферу ВИЭ, а в силу особенностей отечественной фискальной политики. На этом фоне отвлечение значительных средств в область альтернативной энергетики могло бы негативно сказаться на всей цепочке производства: от геологоразведки до производства нефтепродуктов — и привести к формированию угроз для национальной энергетической безопасности.

Нельзя поддаваться западной (точнее, теперь уже чисто европейской) истерии, согласно которой увеличение или даже сохранение на нынешнем уровне добычи углеводородного сырья — это абсолютное зло, угроза будущему планеты. В нашей стране были адепты такого подхода, призывавшие следовать „европейской моде” и собственными руками задушить свою нефтяную промышленность.

И поэтому в документах государственного уровня четко расставляются акценты: мы действуем не под влиянием эмоций, не под западным давлением, а в соответствии со своими долгосрочными интересами и на базе чёткого научного подхода. Об этом ясно говорится в Климатической доктрине РФ. Иными словами, нет отрицания проблемы, есть стремление решить её без ущерба для отечественной экономики», — считает доцент Финансового университета.

Схожей точки зрения придерживается и Павел Марышев.

«Технологии должны укладываться в модель экономической целесообразности. Поэтому развивать ВИЭ в ущерб традиционной энергетике — значит отказаться от уникального экономического преимущества, в том числе на мировой арене. Альтернативные источники энергии являются инструментом хеджирования энергетических рисков, механизмом глубоко локальным и ситуативным. Поэтому его следует рассматривать как сугубо рыночную историю, которая растёт за счёт свободного частного капитала.

Да, на волне возросшего в середине прошлого десятилетия интереса к возобновляемой энергетике крупные ВИНК включили создание ВИЭ-объектов в свои программы развития. Однако дальнейшее развитие событий показало низкую инвестиционную привлекательность таких проектов. Поэтому постепенно они превратились из реальных решений в декоративные. Создание объектов солнечной, ветряной или геотермальной энергетики стало для отрасли историей имиджевой. Соответственно, объём инвестиций в такие проекты радикально снизился.

В нефтегазе есть более острые вопросы: ухудшение структуры добычи, рост доли ТРИЗов и нерентабельных запасов, недофинансирование ГГР, высокая налоговая нагрузка, кадровый и технологический голод. Именно на решение этих задач сейчас идут средства. Проекты в области ВИЭ, ранее анонсированные крупными ВИНК, в большинстве своём приостановлены за недостатком средств», — отметил директор по развитию «Энергия Плюс».

Подводя итог, подчеркнём важную мысль: конфликт между развитием углеводородной энергетики и реализацией климатической политики отнюдь не является неизбежным. Все эксперты сходятся во мнении, что эти две цели в России могут мирно сосуществовать.

«Углеродная нейтральность не требует полного отказа от ископаемого топлива, т. к. существуют технологии улавливания и захоронения диоксида углерода (CCUS), его утилизации и переработки, а также значительную роль будет играть использование поглощения СО2 природными экосистемами. Уже сегодня существует широкий спектр практических мер, не требующих выбора между экономикой и экологией.

Внедрение современных технологий генерации, модернизация сетей, снижение потерь, оптимизация топливного баланса ― все эти шаги напрямую ведут к сокращению удельных затрат на производство единицы энергии или продукции. А значит, и снижают экологическую нагрузку на единицу выработанного ресурса», ― резюмировал Дмитрий Штатов.

Слово экспертам

Гайк Оганян, руководитель проектов ООО «ИЭС Инжиниринг и консалтинг»

«Россия заявила о цели достижения углеродной нейтральности к 2060 году в рамках Парижского соглашения, присоединившись к обязательствам большинства стран мира, включая государства БРИКС. Отказ от этих декларированных целей представляется маловероятным. Такой шаг повлёк бы существенные политические и имиджевые издержки на международной арене, перевешивающие возможные краткосрочные выгоды.

Важно рассматривать экологические требования не только как угрозу, но и как мощный импульс для модернизации. Процессы и инвестиции, которые ранее казались нерентабельными (например, проекты по энергосбережению или внедрение „чистых” технологий), могут обрести экономическую привлекательность в новых рыночных условиях, диктуемых глобальной декарбонизацией и потенциальным ТУР».

Валерий Андрианов, доцент Финансового университета при Правительстве РФ

«Реализация климатической повестки и развитие нефтегазового комплекса — это отнюдь не взаимоисключающие задачи, как может показаться. Во-первых, тезис об антропогенных причинах глобального потепления, на мой взгляд, по-прежнему носит дискуссионный характер, хотя на Западе он подаётся как истина в последней инстанции.

Поэтому задача № 1 российской климатической политики — беспристрастная научная оценка „естественных и антропогенных факторов, оказывающих влияние на климат” (как это сформулировано в Климатической доктрине РФ). Во-вторых, львиная доля выбросов приходится на сегмент потребления, а не производства энергоресурсов.

Иными словами, стоит задача повышения энергоэффективности потребления, а не сокращения производства углеводородного сырья. В-третьих, любые предлагаемые альтернативы ископаемому топливу хуже с точки зрения углеродного следа, если оценивать полный цикл создания и эксплуатации энергетических объектов. Те же солнечная и ветровая энергетика ответственны за значительные объёмы эмиссии СО2 при добыче и обработке металлов, необходимых для строительства соответствующих мощностей».

Павел Марышев, директор по развитию инжиниринговой компании ООО «Энергия Плюс»

«Декарбонизация в ущерб экономическим интересам страны нецелесообразна. Экономика остро нуждается в устойчивом и надёжном энергоснабжении, которое на текущем уровне развития могут обеспечить только хорошо знакомые углеродоёмкие технологии. Промышленности нужны нефть, газ, уголь; энергетике — доступное сырьё; населению — устойчивое тепло- и электроснабжение; бюджету — нефтегазовые доходы. Поэтому логично отодвинуть вправо декарбонизацию в угоду текущим задачам».

Елена Михайлова, директор по маркетингу ООО «Солартек»

«Сегодня государственная политика всё чаще трактует декарбонизацию как фактор, подчинённый экономическим реалиям. Мы видим, что текущая макроэкономическая ситуация требует прагматичного подхода. Однако стратегически именно снижение углеродной зависимости может стать точкой роста — за счёт выхода на новые рынки, доступа к зелёному финансированию, улучшения имиджа российских компаний.

Поэтому, несмотря на объективные вызовы, игнорировать сектор возобновляемой энергетики — стратегическая ошибка. Особенно в России, где развитие солнечной генерации, микросетей и энергоэффективных решений может стать драйвером технологического обновления».

Александр Гриф, председатель совета по развитию Российско-Оманского бизнеса в команде мэра Москвы, советник по экономике и промышленности делового экономического центра развития СНГ

«Глобальная климатическая повестка сегодня напрямую влияет на нефтегазовую промышленность. После Парижского соглашения и последующих обязательств по достижению углеродной нейтральности многие страны пересматривают свои энергостратегии в пользу низкоуглеродных источников энергии. Ведущие экономики вводят строгие экологические стандарты и ставят цели по сокращению выбросов парниковых газов.

Эта тенденция постепенно формирует новые правила игры и заставляет даже консервативных игроков адаптироваться к меняющимся условиям. Но, в отличие от Европы и части западного мира, где ESG-ориентиры и давление инвесторов приводят к свёртыванию многих углеводородных проектов, в России вопросы энергетической безопасности и экономического суверенитета остаются на первом плане. Это означает поиск баланса между экологическими требованиями и сохранением позиций в традиционной энергетике».

Александр Гриф, председатель совета по развитию Российско-Оманского бизнеса в команде мэра Москвы, советник по экономике и промышленности делового экономического центра развития СНГ

«Глобальная климатическая повестка сегодня напрямую влияет на нефтегазовую промышленность. После Парижского соглашения и последующих обязательств по достижению углеродной нейтральности многие страны пересматривают свои энергостратегии в пользу низкоуглеродных источников энергии. Ведущие экономики вводят строгие экологические стандарты и ставят цели по сокращению выбросов парниковых газов.

Эта тенденция постепенно формирует новые правила игры и заставляет даже консервативных игроков адаптироваться к меняющимся условиям.

Но, в отличие от Европы и части западного мира, где ESG-ориентиры и давление инвесторов приводят к свёртыванию многих углеводородных проектов, в России вопросы энергетической безопасности и экономического суверенитета остаются на первом плане.

Это означает поиск баланса между экологическими требованиями и сохранением позиций в традиционной энергетике».

Армен Тадевосян, вице-президент ESG Бизнес-клуба ФФБ Президентской академии РАНХиГС, советник ассоциации европейского бизнеса по энергетической повестке

«Ни один из предыдущих энергетических периодов не завершался полным уходом от прежних ресурсов, и нынешний не станет исключением. Аналитики сходятся во мнении, что традиционные энергоносители будут играть важную роль ещё долгое время. При этом в стратегиях стран и крупных компаний всё большее внимание уделяется вопросам углеродоёмкости и энергоэффективности. Это вполне оправдано, поскольку такие технологии предоставляют до 40% возможностей для декарбонизации.

Они экономически выгодны даже без значительных финансовых вложений при текущих ценах на энергоресурсы. Использование угля и нефти необязательно должно наносить ущерб климату. Для этого компаниям, добывающим и потребляющим данные энергоносители, нужно сократить выбросы углекислого газа и метана.

Помочь в этом могут современные технологии, такие как искусственный интеллект, улавливание, хранение и утилизация CO2, сокращение утечек метана, а также использование водорода и биотоплива. Именно эти направления станут ключевыми для будущих инвестиций отечественных нефтегазовых компаний в рамках стратегий климатического перехода».

Текст: Андрей Халбашкеев.
Фото: freepik.com.