Автономные активы: оцениваем преимущества, взвешиваем риски
О полностью безлюдном месторождении, где все работы будут выполнять роботы, в отрасли говорят давно. Развитие технологий в последние годы, казалось бы, позволяет реализовать этот амбициозный проект. Однако при детальном разборе выясняется, что ещё не все барьеры сняты.
К тому же остаётся вопрос, насколько это актуально в российских условиях. О том, стоит ли внедрять в РФ автономные активы и что для этого нужно, рассуждали участники Промышленно-энергетического форума TNF — 2025 в Тюмени.
Стремление к автономизации — мировой тренд
Российские нефтегазовые компании не одиноки в своём желании минимизировать присутствие людей на производственных объектах.
«Если посмотреть на международный опыт, то у многих компаний есть свои достижения: системы автономного бурения Exxon Mobil в Пермском бассейне, увеличение скорости проходки в Омане и Катаре до 15%, цифровые двойники BP в Мексиканском заливе», — перечислил директор по работе с ключевыми клиентами АО «Технологии ОФС» Вячеслав Большаков.
«Соревнуются» в автономии промыслов и такие компании, как ADNOC и Saudi Aramco. По словам генерального директора ООО «Ригинтел» Романа Коренева, они также стремятся полностью убрать людей с опасного производственного объекта.
Какие же конкретно эффекты рассчитывают получить корпорации?
«Автономные месторождения за счёт минимизации человеческого участия дают возможность повысить уровень производительности и безопасности труда, оптимизировать процессы в режиме реального времени. Всё это повышает целостность и надёжность эксплуатации и создаёт новые формы взаимодействия с подрядными организациями, что напрямую влияет на экономическую эффективность всех участников процесса.
При этом наибольший эффект технология приносит на наиболее капиталоёмких этапах, таких как обустройство, бурение и эксплуатация», — отметил заместитель генерального директора по повышению эффективности бизнеса ООО «Газпромнефть-Заполярье» Андрей Семионенко.
«Сейчас почти все решения принимаются на уровне дочернего общества, а данные генерируются на физических объектах. В такой модели вы всегда будете запаздывать с откликом на то, что происходит на промысле.
При этом при бурении счёт идёт на минуты. Если вы не отреагировали оперативно при прокладке горизонтальной скважины, то потеряете десятки метров продуктивного горизонта. А во время эксплуатации, если вы за секунды не скорректируете технологические режимы работы электроцентробежного насоса, есть риски его выбытия и финансовых потерь из-за внепланового ремонта.
Цель — создание виртуальной модели промысла. В таком случае мы получаем от 20 до 40 % оптимизации трудозатрат», — добавил и. о. начальника управления программ повышения эффективности бизнеса ПАО «Газпром нефть» Андрей Маргарит.
Что говорят скептики?
В свою очередь, генеральный директор ООО «Буровой Эксперт» Кирилл Богачев выделил три основные причины, почему нефтегазовые компании могут быть заинтересованы во внедрении новых технологий.
Первая — это дорогая рабочая сила. Например, на европейском шельфе роботы могут обойтись дешевле, чем люди. В то же время для России и стран Ближнего Востока это неактуально. Хотя в РФ, учитывая усилившуюся в последние годы текучку кадров, ситуация уже не выглядит столь однозначно.
Второй фактор — это качество работ и повторяемость результата. Исключаются ошибки, связанные с усталостью, рассеянностью операторов.
И, наконец, безопасность. Когда роботы заменяют людей, это значит, у последних меньше риск пострадать.
В то же время, по словам Кирилла Богачёва, практика показывает, что автоматизация процессов не всегда приводит к росту эффективности.
«Например, роботизированный комплекс СПО (спуско-подъёмных операций) почти не используется на земле, потому что это сложно и дорого. Люди, если это нормальная бригада, всегда будут спускать „свечи” быстрее. На „Сахалин‑2” стоит полностью автоматизированная система СПО. Когда она ломается, бригада, „выращенная” на новых буровых, ждёт, пока не устранят неполадку. Но если там люди старой закалки, то они продолжают работу вручную, и всё это происходит гораздо быстрее.
Ещё один пример — считывание QR-кодов обсадных колонн на Ближнем Востоке. На практике это работает плохо, потому что, пока труба доедет до места, она поцарапается, заржавеет, запачкается. В результате всё равно их приходится забивать вручную, но на это уходит больше времени.
В центрах управления бурением так и не удалось внедрить искусственный интеллект. По-прежнему в них сидят люди, и всё зависит от их опыта, образования, понимания происходящего. То есть система имеет смысл, только если там есть грамотные инженеры», — перечислил г-н Богачёв.
Наконец, стоит учитывать ещё один момент: как ни парадоксально, внедрение новых технологий не всегда приводит к сокращению количества персонала на объекте.
«Нужно помнить, что, когда мы какой‑то новый агрегат добавляем на буровую, он всегда требует обслуживания. Соответственно, возможно, увеличивается персонал: дополнительный механик, электрик, системщик. Автоматизация — это всегда дополнительная стоимость», — резюмировал Кирилл Богачёв.
Сдержанную позицию по этому вопросу занимают и представители некоторых российских ВИНК.
«Безлюдная буровая — это не тема ближайшего будущего. Решения, которые могли максимально снизить количество персонала, уже введены сервисными компаниями. Внедрение новых агрегатов только увеличивает число людей в текущих реалиях», — добавил заместитель генерального директора по бурению ООО «НОВАТЭК НТЦ» Максим Григорьев.
Единое IT-пространство для безлюдного производства
Итак, далеко не все объекты нужно переводить в автономный формат. Внедрение новых технологий наиболее оправдано в труднодоступных местах, а также в зонах повышенного риска для жизни и здоровья людей. В мировой практике это, как правило, шельфовые проекты.
В российских реалиях — это месторождения в Восточной Сибири и Арктике. Доставка рабочих на такие объекты — это организационно сложное и финансово затратное мероприятие. Так что спрос на безлюдность есть и в нашей стране.
Что же нужно сделать, чтобы автономные объекты стали реальностью в России? Начнём с технологических задач. Их условно можно разделить на две части: программное обеспечение и «железо» (роботизированные станки и т. д.). На каком этапе находится эта работа?
«Основная задача, которая, как видится, стоит перед компаниями-операторами, — создание цепочки между физическим активом и искусственным интеллектом. Когда мы замыкаем всё в один цикл, это позволяет системе перейти на автономное управление процессами. Если посмотреть на международный опыт, то ярким примером может служить первая автономная буровая установка на суше в Пермском бассейне.
Подготовка заняла пять лет, пробурены первые три горизонтальные скважины. Пока информации о кейсе недостаточно, и мы не можем с уверенностью сказать, подтвердила ли эта история эффективность и планирует ли компания-оператор дальше развивать подобные полностью автономные установки», — отметил Вячеслав Большаков.
Руководитель направления «Бурение» в подразделении цифровых решений ООО «БурСервис» Михаил Морозов также главную цель видит в создании бесшовного IT-ландшафта. Такая единая система обеспечит непрерывный обмен данными между полевыми объектами и координационным центром, синхронизацию бизнес-процессов в реальном времени и общее информационное пространство для всех участников, отметил эксперт.
Кроме того, должна измениться парадигма — с реактивной на проактивную. Теперь инженеры будут получать заблаговременные предупреждения, тем самым осложнения сведутся к минимуму.
В свою очередь, советник генерального директора по цифровизации и автоматизации ООО «БурСервис» Ашот Мосесян отметил, что запрос на такие решения существуют достаточно давно. Однако утверждать, что отрасль готова к их внедрению, ещё рано. В качестве примера эксперт привёл автомобили без управления человеком.
Оценки по достижению полной беспилотности постоянно сдвигаются. Уже назывались 2015, 2020, теперь фигурирует 2030 год. Так и здесь: назвать точный срок, когда безлюдные месторождения получат широкое распространение, вряд ли получится.
«Чтобы автономизировать объект, мы должны создать его полную цифровую модель. При добыче мы более-менее близки к этому, но и здесь есть кусочки, которые мы не в состоянии описать физически. Поэтому вынуждены использовать статистические модели, которые опираются на большой багаж знаний, однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что в этом наборе данных, на которых мы пытаемся обучить ИИ, есть большая неоднозначность.
Не всегда можем отличить правильное от неправильного. Традиционные подходы не всегда работают, и необходимо использовать алгоритмы нечёткой логики, которые дают вероятностную оценку. В результате не можем исключить человека из этой цепочки, потому что именно он должен оценивать эту вероятность.
Пока что мы не можем предложить одному ИИ оценить решение другого ИИ и выбрать между ними. Всё‑таки ответственность до определённого момента будет лежать на человеке», — прокомментировал ситуацию Ашот Мосесян.
Отдельный вопрос — безопасность передаваемых данных. Использовать обычное интернет-соединение компании не готовы из-за рисков перехвата управления хакерами. К тому же остаётся вопрос устойчивости соединения.
«Огромный IT-ландшафт, сопоставимый по уровню с „Роскосмосом”, хотят запихнуть на кустовую площадку. Возьмём пример: на удалённом объекте пытаются запустить первый уровень автоматизации: сбор и подъём телеметрии. Испытания подтверждают, что всё работает. Но, когда вахтовики приходят после смены и начинают пользоваться интернетом, все данные „ложатся” на двое-трое суток. Отсюда вывод — нельзя строить серьёзную инфраструктуру на общественных сетях», -— рассказал руководитель направления ТЭК ПАО «МТС» Андрей Барановский.
Когда роботы станут нормой на месторождениях?
Следующий вопрос — «железо». Здесь российским компаниям ещё есть над чем поработать.
«Те станки, с которыми нам приходится сталкиваться на российском рынке, — низкоавтоматизированные и даже низкомеханизированные. И это очень большой барьер для дальнейшего развития автономных систем», — констатировал Роман Коренев.
Руководитель Центра компетенций технологического развития ТЭК Минэнерго РФ Олег Жданеев отметил, что создание подобного оборудования прописано в дорожных картах по импортозамещению. В качестве ответственного заказчика планирует выступить «Газпром нефть».
«С нашей точки зрения, создание такого решения возможно, и ключевая задача — симбиоз интегратора в лице сервисной компании и большого количества российских поставщиков, которые готовы изготавливать отдельные комплектующие», — сказал г-н Жданеев.
В «ГПН» действительно уделяют этому направлению большое внимание в рамках проекта «Цифровая буровая». По словам руководителя программ по бурению ГПН Филиппа Бреднёва, сегодня компания находится на третьем этапе из пяти. Так, большая часть буровых установок и подъёмных агрегатов для КРС оснащены системами видеоаналитики. Это направлено на повышение культуры безопасности.
Впрочем, к переходу на следующий этап в «Газпром нефти» относятся с осторожностью. Сейчас в компании закупили китайский роботизированный комплекс СПО, чтобы оценить эффекты от использования такого оборудования. И уже на основе этих испытаний будет принято решение: заниматься ли дальше автоматизацией спуско-подъёмных операций или ограничиться «цифровой буровой 3.0».
«Сначала нужно понять, какие элементы действительно дают эффект, и только потом заказывать эту установку в том или ином виде», — подчеркнул Филипп Бреднёв.
Преодолеваем барьеры
На этом сложности не заканчиваются. Чтобы запустить объект в «автономное плавание», нужно сначала убрать нормативные барьеры.
«Они могут быть внутренними. У каждой компании есть свои регламенты, инструкции и требования к оборудованию. И они зачастую не подходят для тех решений, которые мы хотим реализовать для автономных объектов», — отметил начальник управления по обустройству ООО «НОВАТЭК НТЦ» Юрий Гришин.
Впрочем, как показывает практика, убедить руководство корпораций сложно, но можно. Кроме этого потребуется подготовить новые регламенты и инструкции для персонала, обеспечить контроль за их выполнением. Всё это выполнимые задачи. Куда серьёзнее нормативные барьеры.
Зачастую те решения, которые действительно могут помочь компаниям сэкономить деньги, не соответствуют требованиям стандартов или федеральных законов. В связи с этим Юрий Гришин предложил предприятиям отрасли объединиться, собрать рабочую группу и сформулировать предложения для внесения корректировок в законодательные акты, на основе которых можно будет эксплуатировать объект удалённо.
Роман Коренев к этому добавил, что новые технологии удастся внедрить быстрее, если крупные заказчики будут больше доверять малым инновационным компаниям.
«Небольшие сервисы предлагают другой путь, который отличается от сложившейся парадигмы, но сталкиваются с ограничениями. И это барьер, который влияет на скорость развития. В том же Китайском нефтяном университете (China University of Petroleum) недавно выпустили научную статью о применении ИИ, и почти сразу я слышу, что местные компании уже это внедряют. У нас тоже есть научная составляющая, но её приземление идёт долго», — констатировал генеральный директор «Ригинтел».
Здесь можно апеллировать и к международному опыту: там лидерами в развитии автоматизации являются подрядчики в лице нефтесервисных компаний, а не крупные корпорации.
Резюмируем: автономные активы, действительно, могут принести много пользы, однако внедрение новых технологий требует серьёзных затрат и перестройки организационной структуры.
В российских условиях это не всегда оправданно. К тому же остается ещё ряд технологических и, главное, нормативных вопросов, без решения которых организация безлюдного производства не представляется возможным. И всё же это не означает, что российские нефтегазовые компании отказались от планов по внедрению автономных активов. Другое дело, что они, как отметил Ашот Мосесян, не ставят конкретных сроков, а стараются маленькими шагами двигаться вперёд.
Текст: Андрей Халбашкеев
