Нефтегазовые компании и энергопереход: стратегии развития для меняющихся условий

Буквально несколько лет назад многие авторитетные агентства предрекали, что пик спроса на «чёрное золото» будет достигнут уже в 2030–2035 гг. Будущее мировой экономики ассоциировалось со словами «энергопереход», «ВИЭ», «зелёные технологии». В ногу со временем старались идти и нефтяные компании, вкладывая деньги в развитие альтернативных источников энергии.

Однако сейчас ситуация изменилась. Момент, когда спрос на углеводороды начнёт снижаться, отодвигается всё дальше в прогнозах аналитиков. Появились сомнения по поводу реализуемости самой концепции энергоперехода. Как быть в этой ситуации российским ВИНК? Стоит ли продолжать инвестировать в ВИЭ с расчётом на перспективу или лучше сосредоточиться на более актуальных задачах?

Корректировка концепции энергоперехода: не отказ, а замедление

Для начала стоит разобраться, что означают последние события для концепции энергоперехода: небольшое отклонение или системный кризис. Опрошенные нами эксперты сходятся во мнении, что хоронить зелёную энергетику ещё рано. Мы имеем дело не с разворотом на 180 °, а с корректировкой курса.

Советник по стратегическому развитию энергетической повестки Ассоциации европейского бизнеса, вице-президент ESG (environmental, social, governance, экологическое, социальное и корпоративное управление, — прим. ред.) бизнес-­клуба президентской академии РАНХиГС Армен Тадевосян полагает, что речь идёт о более трезвом взгляде при оценке сроков, стоимости и технологических ограничений данного процесса.

«Сегодня становится всё очевиднее, что переход к низкоуглеродной экономике — это не разовая замена одного источника энергии другим, а длительная перенастройка всей энергетической системы. Международное энергетическое агентство (МЭА) в своих сценариях рассматривает не один маршрут, а несколько траекторий будущего энергосистемы, и именно такой сценарный подход лучше всего отражает реальность», — рассказал г-н Тадевосян.

Можно сказать, что текущее охлаждение к концепции энергоперехода обусловлено в большей степени не системными проблемами, а политической и экономической конъюнктурой.

«Смещение вектора развития от традиционных углеводородов встраивается в логику мировой истории. В условиях стабильного развития рынка вопросы энергоэффективности и стабильности выходят на первый план. Тогда зелёная энергетика набирает инвесторов, формируется соответствующая регуляторика и целевые фонды.

Но любая дестабилизация мировых логистических цепочек, оказывающая негативное влияние на динамику макроэкономических показателей, возвращает внимание инвесторов к традиционным надёжным источникам энергии: нефти и газу. Однако стабилизация ситуации вновь выводит ВИЭ в центр внимания», — отметил директор по развитию ООО «Энергия Плюс» Павел Марышев.

В свою очередь, эксперт Российского газового общества Антон Соколов призывает не переоценивать значения переноса сроков перехода к углеродной нейтральности.

«Нужно понимать, что все эти даты, которые фигурируют в СМИ, завязаны не на степени зрелости технологий. Это, скорее, политические решения. Поэтому если они сдвигаются вправо, то в этом, мне кажется, ничего страшного нет. Самое главное, что сама тенденция к энергопереходу никуда не исчезла», — поделился мнением г-н Соколов.

В любом случае отказываться от зелёного перехода уже поздно: инвестиционные циклы в крупнейших мировых экономиках (ЕС, США, Китай, Индия) уже запущены, отметил Павел Марышев. При этом общая стоимость работ, по оценкам агентства McKinsey («МакКинси»), составляет $275 трлн.

Однако нельзя говорить, что последние события никак не сказался на концепции энергоперехода.

«Сложившийся в начале 2026 года кризис международной энергоресурсной логистики, предположительно, заставит пересмотреть политику энергоперехода. Объекты ВИЭ, суммарная установленная мощность которых, по данным Международного агентства по возобновляемым источникам энергии, в 2025 году достигла отметки 5 149 ГВт, никоим образом не смогли демпфировать колебания рынка. Возобновляемая энергетика продолжает развиваться очагами, что указывает на несовершенство технологий, оборудования и отсутствие у мирового сообщества реального доверия к технологии», — подчеркнул Павел Марышев.

В свою очередь, Армен Тадевосян самым важным сдвигом считает то, что теперь в центре повестки оказался не абстрактный отказ от ископаемого топлива, а снижение углеродоёмкости энергии и продукции.

«Всемирный банк фиксирует, что механизмы подобного ценообразования уже действуют в 80 юрисдикциях и покрывают около 28% мировых выбросов. Это означает, что рынок уже встроил климатическую составляющую в экономические расчёты. Европейский союз, к примеру, прямо делает ставку на устойчивое топливо как на наиболее действенный инструмент сокращения выбросов в авиации. То есть в практическом смысле глобальная повестка смещается от идеологического лозунга отказа от старых видов топлива к более прагматичной задаче по декарбонизации всей цепочки поставок», — рассказал г-н Тадевосян.

Реалистичные оценки будущего спроса на нефть и газ

Наконец, важно подчеркнуть, что даже в самых радикальных сценариях речь не идёт о полном отказе от нефти и газа. Об этом говорит история предыдущих энергопереходов.

«Даже биомасса (дрова, пеллеты, агроотходы), по данным МЭА, по-прежнему составляет 10–15% первичного энергопотребления. В развивающихся странах (Африка, Юго-­Восточная Азия) на ней ежедневно готовят пищу до 2 млрд человек. Таким образом, нет основания рассуждать о полном отказе от углеводородов в обозримом горизонте. Гораздо более реалистично говорить о донастройке глобального энергетического микса, в котором каждая технология занимает своё место в зависимости от зрелости экономики, структуры спроса, доступности инфраструктуры и технологического уровня страны», — заключил Армен Тадевосян.

В то же время, по мнению Павла Марышева, важным драйвером изменений было стремление стран ЕС, лишённых сколь‑либо значимых запасов углеводородов, переиначить мировую энергетику. В определённой степени это сделать удалось, другое дело, что основным бенефициаром здесь оказались не европейские государства, а Китай — технологический и производственный лидер подотрасли.

«Для ВИЭ-повестки существует ряд преград, которые не позволят полностью вытеснить традиционные углеводороды в обозримом будущем. Главное: солнечная и ветряная генерации характеризуются неоднородностью производства, поэтому для гармонизации «спрос — потребление» в течение дня требуется система накопления энергии (СНЭ).

Данное техническое решение, во‑первых, значительно искажает экологию проекта, поскольку используются крайне токсичные литийионные батареи; во‑вторых, приводит к удорожанию; в‑третьих, требует создания соответствующей инфраструктуры для утилизации и переработки. Кроме того, зелёная генерация сильно зависит от редкоземельных металлов, без которых производство чувствительной электроники и энергопоглощающих поверхностей солнечных батарей не представляется возможным.

В отличие от нефти и газа, их запасы очень скромные: из 92 млрд тонн на долю Китая и Бразилии приходится порядка 75%, что создаёт угрозу чрезмерной зависимости отрасли от политической воли отдельных государств.

Но даже если оставить риторику о реальной экономике и экологии за скобками, то ВИЭ в любом случае не в состоянии обеспечить надлежащие качество и надёжность. Оптимальное функционирование изолированного энергоузла даже небольшой мощности, сформированного вокруг солнечной или ветряной генерации, требует значительных побочных инвестиций в высокоуровневое программное обеспечение, обучение персонала, бесконечное техническое обслуживание оборудования.

Даже ЕС не практикует энергоснабжение крупных абонентов исключительно за счёт ВИЭ. Местами удалось достигнуть 50% топливозамещения для промышленных абонентов, однако электричество с газовых ТЭЦ остаётся основой энергетической стабильности. При этом солнечная и ветряная генерация в некоторых случаях более чем уместна. Хороший пример — автоматизированные гибридные энергетические комплексы (АГЭК), которые получили широкое распространение на территориях ДФО и Арктики.

Солнечные элементы в данном случае органично вплетены в энергетическую систему изолированного типа на базе дизельной генерации. Топливозамещение в таком случае не превышает 30%, но отсутствует острая необходимость в СНЭ большого объёма», — констатировал директор по развитию «Энергия Плюс».

Невозможным и нецелесообразным считает полный отказ от ископаемого топлива и Армен Тадевосян.

«Это означало бы игнорирование огромного массива существующей инфраструктуры, промышленного оборудования, логистических цепочек и конечного спроса. Сегодня углеводороды по-прежнему обеспечивают базовую надёжность мировой энергетики. И именно поэтому их место в будущем энергобалансе будет сохраняться. В реалистичных сценариях BloombergNEF («БлумбергНЭФ») или McKinsey («МакКинси») ископаемое топливо сохранит долю в 60% в первичном энергобалансе к 2050 году», — отметил эксперт.

Ещё один аргумент в пользу отказа от углеводородов заключается в том, что люди со временем исчерпают эти ресурсы. В аббревиатуре ВИЭ первое слово как раз «возобновляемые». В то же время надо понимать, что если ископаемое топливо и иссякнет, то это случится в любом случае не в ближайшие годы.

«Ограниченность ресурсной базы не висит дамокловым мечом над глобальной энергетической системой: согласно подсчётам ОПЕК, по состоянию на 2025 год суммарные доказанные запасы нефти в мире оцениваются в 1,57 трлн баррелей. Ежегодное потребление нефти и нефтепродуктов в мире, по данным МЭА, составляет порядка 3,7 млрд баррелей. А ведь существуют ещё не до конца изученные шельф и Арктика. Поэтому опасения в части потенциального дефицита и энергокризиса не являются ключевым стимулом для трансформации», — подчеркнул Павел Марышев.

Россия и энергопереход: сложная история взаимоотношений

Переходим к российским реалиям. Со стороны может показаться, что в РФ сложилось более пессимистичное отношение к данной концепции, чем во многих зарубежных странах.

«Для России как страны, обладающей значительными запасами углеводородного сырья, процесс «озеленения» мировой экономики крайне невыгоден. Нефтегазовые поступления в бюджет остаются краеугольным камнем финансовой стабильности. Сохранение статуса одного из доминирующих поставщиков нефти, нефтепродуктов, трубопроводного газа и СПГ для РФ идёт вразрез с зелёной повесткой», — констатировал Павел Марышев.

По словам Антона Соколова, речь скорее, о неприятии концепции в том виде, как её понимают в ЕС. Здесь можно выделить целый клубок противоречий.

«Скептическое отношение сложилось во многом потому, что энергопереход в европейских странах подавался некоторыми политиками как инструмент сдерживания нашей страны. И это не позволяет нам прийти к какому‑то общему знаменателю. Если вернуться назад к моменту заключения Киотского протокола и Парижского соглашения, то на тот момент сложилось впечатление, что Россия не готова брать на себя обязательства по сокращению выбросов.

В свою очередь, мы продвигали концепцию поглощения СО2 лесами. Плюс деиндустриализация в 1990‑х гг. позволяла говорить, что у нас и так и всё хорошо с точки зрения снижения углеродного следа. Естественно, эта позиция не нашла отклик у европейских коллег. Например, в мире считается, что мини- и микроГЭС могут считаться зелёными, а большие гидроэлектростанции — уже нет. И, собственно, на это наложились транзитные вой­ны вокруг экспорта энергоресурса в нулевых.

В результате в ЕС сложилось впечатление, что Россия использует нефть и газ как оружие. Мне это утверждение кажется абсурдным, потому что наша страна всегда выполняла обязательства перед своими европейскими партнёрами. В результате зелёный переход стал восприниматься не просто как забота о будущем, а как геоэкономическая стратегия, которая позволит отказаться от России как главного поставщика энергоресурсов. Поэтому неудивительно, что РФ не сразу включилась в эту повестку. Но сейчас эта вовлечённость у нас появилась.

На самом высоком уровне поставлены цели по развитию водородной и возобновляемой энергетики, накопителей. Поэтому говорить, что мы полностью оторваны от этого процесса, нельзя», — заключил эксперт РГО.

Армен Тадевосян также полагает, что в России исторически доминирует более взвешенный и реалистичный подход к энергопереходу.

«Это не отрицание климатической повестки, а попытка соотнести её с экономической структурой страны, географией, экспортной моделью и состоянием энергетической инфраструктуры. Для России — это вопрос не только выбросов, но и технологического суверенитета, бюджетной устойчивости, занятости и экспортной выручки. Именно поэтому у нас гораздо меньше соблазна воспринимать энергопереход как идеологическую кампанию.

Для РФ данный процесс является управляемой трансформацией, где важно не разрушить основу энергосистемы, а постепенно повысить её эффективность, экологичность и технологическую глубину. Крупнейшие российские ВИНК, на мой взгляд, в целом разделяют именно этот прагматичный подход. Они понимают, что глобальные рынки меняются, углеродное регулирование усиливается, а значит, игнорировать эту повестку нельзя. Но одновременно очевидно и то, что для энергосистемы такой масштабной страны, как Россия, попытка копировать чужую модель без учёта национальных особенностей была бы ошибкой.

Здесь важно отметить и то, что международная практика тоже давно ушла от универсальных рецептов. Всемирный банк в своих отчётах показывает не просто рост числа механизмов, но и сильную фрагментацию по странам и отраслям, которые движутся с неодинаковой скоростью и выбирают разные инструменты. Это ещё раз доказывает, что энергопереход не может быть одинаковым для всех. Он всегда определяется национальной энергетикой, доходами населения, структурой промышленности и доступом к капиталу», — подчеркнул г-н Тадевосян.

Приоритетные направления диверсификации и снижения углеродного следа

Итак, в средне- и долгосрочной перспективе переход к зелёной энергетике продолжает сохранять актуальность. Стоит учитывать и ужесточение международного регулирования.

«Механизмы, подобные CORSIA (Carbon Offsetting and Reduction Scheme for International Aviation, глобальная система компенсации и сокращения выбросов углекислого газа, — прим. ред.), формируют новые правила игры, а многие рынки сбыта начинают учитывать не только цену и качество продукта, но и его углеродный след», — отметил Армен Тадевосян.

Это значит, что российские нефтегазовые компании уже сейчас должны вкладываться в диверсификацию своего бизнеса, чтобы органично вписаться в миропорядок будущего. На какие направления здесь стоит обратить внимание?

«В первую очередь это развитие новых сегментов, которые напрямую связаны с целями устойчивого развития ООН, прежде всего с ЦУР № 7 по чистой энергии и ЦУР № 13 по борьбе с изменением климата. Сюда относятся электромобильность, солнечная и ветровая генерация, биотопливо, водород. Для многих компаний это уже не вспомогательные активности, а отдельные направления роста. По сути, нефтегазовые компании постепенно превращаются в более широкие энергетические холдинги.

Второе направление — снижение углеродного следа самого традиционного бизнеса. Здесь речь идет о повышении энергоэффективности, сокращении утечек метана, улавливании и хранении углерода, использовании попутного нефтяного газа для собственных нужд, мониторинге выбросов и росте операционной эффективности. Это особенно важно, потому что в реальности именно здесь можно добиться быстрого и относительно дешёвого эффекта. Когда компания снижает потери энергии, сокращает факельное сжигание, оптимизирует процессы и повышает коэффициент полезного действия оборудования, она одновременно уменьшает выбросы и улучшает финансовый результат.

Если говорить о перспективах, то наиболее интересными выглядят биотопливо, ВИЭ, электромобильность, зелёная нефтехимия и технологии улавливания, хранения и утилизации CO2 (CCUS, carbon capture, utilisation and storage). Именно эти направления позволяют не только адаптироваться к новым нормам, но и создать устойчивую бизнес-­модель. При этом нельзя забывать, что цифровой мониторинг, интеллектуальное управление активами и предсказывающая аналитика тоже становятся частью декарбонизации, потому что без данных и контроля современное снижение выбросов просто невозможно», — перечислил Армен Тадевосян.

По мнению Павла Марышева, даже если топливо и генерация «позеленеют», останется значительный рынок нефтегазохимической продукции.

«Поэтому логика развития подразумевает выстраивание полноценного цикла — от добычи углеводорода до реализации продукции высокой переработки. Яркий пример из российской реальности — «ТАНЕКО», входящее в состав «Татнефти», которое демонстрирует глубину переработки нефти на уровне 99,6%, а отбор светлых нефтепродуктов — на уровне 80%. Продукция с высокой добавленной стоимостью — самый простой алгоритм диверсификации.

Кроме того, высокий потенциал демонстрируют водородные технологии, которые почему‑то «зелёные» предпочитают выносить за пределы повестки. Видимо, возможность добычи «голубого» Н2 из метана не вписывается в экономику ЕС. Но для «газовых гигантов» такие инвестиции выглядит экономически целесообразными. Большинство прогнозов в энергетике выстраиваются не вокруг солнечной и ветряной повестки, а рассматривают энергию водорода как наиболее логичное направление развития.

Кроме того, необходимо предлагать комбинированные модели энергоснабжения, где традиционное топливо (ДТ, СПГ, СУГ) используется совместно с альтернативными источниками: солнечной, ветряной, геотермальной энергетикой и мини-­ГЭС. Замечательный пример — ПАО «Русгидро», которое в качестве непрофильных активов имеет ряд АГЭК. Компания разработала модель энергоснабжения изолированных труднодоступных территорий ДФО, основанную на дизельной генерации с использованием солнечных топливных элементов», — рассказал директор по развитию «Энергия Плюс».

По мнению Антона Соколова, компетенции, накопленные в нефтегазовой отрасли, могут пригодиться и при реализации проектов ВИЭ.

«Например, геотермальная энергетика предполагает бурение глубоких скважин. Это сложные проекты, связанные с рисками, например выходом сероводорода или выбросами СО2. И здесь будет очень полезен накопленный в нефтегазе за 150 лет опыт. Далее: ветропарки всё чаще будут возводиться в море, и здесь не обойтись без знаний о строительстве платформ по добыче, плавучих заводов по сжижению газа, танкеров для хранения нефти. Если говорить о водородной энергетике и проектах по подземному размещению углекислого газа, то здесь опыт отрасли тоже позволит не наступать повторно на те же грабли.

И, с другой стороны, есть точки синергии между возобновляемой энергетикой и традиционной. Так, мы можем использовать решения в области солнечной энергетики, например, те же самые гелиоконцентраторы для получения пара, который будем потом закачивать в пласт, чтобы извлекать тяжёлую нефть. Такие проекты уже есть.

Кроме того, у нас в арктической зоне есть отдельные территории, где нет централизованного энергоснабжения. Эта проблема актуальна и для многих регионов Азии и Африки. И здесь я вижу как раз те точки синергии, где ВИЭ и традиционная энергетика могут взаимно друг друга усилить. Например, комбинированные решения, где дизель-­генераторы дополнены ветряками и солнечными электростанциями. Мне видится, что Россия может занять здесь лидирующие позиции в странах глобального Юга, как раз таки опираясь на богатый опыт и компетенции, накопленные в нефтегазовой отрасли», — резюмировал г-н Соколов.

Зелёный переход: опыт российских нефтегазовых компаний

Что уже сделано/делается российскими нефтяными компаниями в свете грядущего энергоперехода? По словам Армена Тадевосяна, на данном этапе в первую очередь развивают операционные методы декарбонизации.

«Это даёт быстрый результат, требует меньшего объёма капитала и хорошо ложится на текущую промышленную базу. Речь идёт о повышении энергоэффективности, модернизации оборудования, цифровом мониторинге, сокращении потерь, использовании вторичных энергетических ресурсов и переходе от сырьевой модели к более глубокой переработке», — отметил эксперт.

Впрочем, есть и конкретные примеры того, как корпорации вкладываются непосредственно в развитие ВИЭ. На официальном сайте ПАО «Татнефть» в разделе «Борьба с изменением климата» заявлена стратегическая цель — генерация 900 МВт возобновляемой энергии к 2050 году.
В августе прошлого года ПАО «Роснефть» объявило о запуске проектирования первой очереди ветряной электростанции мощностью 50 МВт для электроснабжения проекта «Восток Ойл» на полуострове Таймыр. В перспективе обсуждается расширение общей мощности ВЭС до 1 ГВт, пишет портал «Промразведка».

Лидером среди российских нефтяных компаний в развитии альтернативных источников энергии можно назвать ПАО «Лукойл». В 2024 году компания выработала 1977 млн кВт∙ч за счёт ВИЭ, пишет «Интерфакс». Всего в это направление компания инвестировала 804 млн руб­лей. В то же время стоит отметить снижение показателей по сравнению с 2023 годом. Тогда объём альтернативной энергии составил 2120 млн кВт∙ч.

В компании объясняют это в числе прочего природными причинами (уровнем воды в реках, количеством ветреных и солнечных дней и т. д.). Важно, что в корпорации продолжают инвестиции в ВИЭ. Так, в планах ПАО «Лукойл» модернизировать Краснодарскую ТЭЦ, разместив на сбросовом канале мини-­ГЭС производительностью 7169 МВт·ч.

И всё же количество реализованных проектов пока не поражает воображение. На то есть объективные причины.

«Мировая энергетика из состояния глобализации переходит в регионализацию. Внутри российского макрорегиона зелёная повестка не играет сколь‑либо значимой роли, поэтому углеводороды сохраняют безусловное влияние. Большинство российских ВИНК значительно срезали инвестиционные программы по непрофильным направлениям, сконцентрировавшись на действительно важных вещах.

К таким относится необходимость импортозамещения и локализации производства, повышение эффективности работы с трудноизвлекаемыми запасами, развитие технологий нефтедобычи и нефтепереработки, создание обновлённых моделей поставок подсанкционных нефти и газа, поиск рынков сбыта.

По состоянию на 2025 год суммарные инвестиции в подотрасль со стороны российских ВИНК достигли отметки 680 млрд руб­лей, что ничтожно мало относительно общемирового тренда. Безусловно, компании уделяют внимание развитию альтернативной энергетики в случаях, когда это действительно уместно. Как правило, такая диверсификация портфеля происходит в рамках реализации программ по устойчивому развитию», — констатировал Павел Марышев.

Действительно, в условиях санкций, высокой ключевой ставки и относительно небольших цен на нефть в последнее время вкладываться в ВИЭ — определённый риск для нефтегазовых корпораций. Особенно если учесть, что, как правило, речь идёт о проектах на долгосрочную перспективу, тогда как есть насущные проблемы, которые нуждаются в решении здесь и сейчас.
Впрочем, если говорить о сроках окупаемости, то здесь очень многое зависит от конкретного проекта.

«Операционные меры: повышение энергоэффективности, снижение потерь, оптимизация технологических цепочек — обычно дают результат быстрее, чем капиталоёмкие проекты в области водорода, улавливания углерода или биотоплива. В большинстве случаев речь идёт о горизонте от нескольких лет до среднесрочного периода, а у более сложных технологических проектов инвестиционный цикл может быть значительно длиннее.

Именно поэтому российские компании пока логично концентрируются на тех решениях, которые дают быстрый экономический эффект и снижают углеродный след без избыточной нагрузки на бюджет. Также стоит отметить, что для российских компаний декарбонизация всё чаще становится не самостоятельной темой, а частью более широкой стратегии повышения устойчивости бизнеса. То есть это не отдельная витрина зелёных проектов, а инструмент повышения технологической зрелости и конкурентоспособности», — отметил Армен Тадевосян.

В конце 2024 года аналитики S&P Global Commodity Insights («С&П Глобал Коммодити Инсайтс») предрекали, что спрос на нефть в мире дойдёт до пика уже в 2027 году. В свою очередь, в МЭА конце 2025 года полагали, что потребление «чёрного золота» достигнет максимальных значений к концу текущего десятилетия. Один из самых консервативных прогнозов принадлежит ОПЕК+.
Уже в конце 2024 года аналитики картеля говорили, что спрос на нефть будет расти до 2050 года.

Баланс между стратегическими инвестициями и текущей устойчивостью

И всё же: нужно ли нефтяным компаниям продолжать вкладываться в технологии энергоперехода даже в кризисные времена? Где поставить запятую, как расставить акценты?

Армен Тадевосян уверен: отказ от инвестиций в климатическую повестку для российских ВИНК будет означать не экономию, а потерю конкурентных позиций.

«Аргументы в пользу инвестиций в декарбонизацию очевидны. Во-первых, они помогают компании сохранять доступ к международным рынкам, где углеродный след становится всё более важным параметром. Во-вторых, повышают устойчивость бизнеса к будущим регуляторным и ценовым шокам.

В-третьих, позволяют монетизировать часть усилий уже сейчас через новые продукты, рынки и модели финансирования. Наконец, это важный шаг к технологическому суверенитету, так как, если компания сама развивает свои низкоуглеродные компетенции, она меньше зависит от внешних поставщиков технологий и решений.

Есть и аргументы против, но они касаются не самой идеи, а условий реализации. На фоне санкций, высокой стоимости капитала и ограниченного доступа к технологиям любые крупные инвестиции требуют особенно тщательного отбора. Не каждый проект декарбонизации окупится быстро. Не каждая технология будет доступна в необходимом масштабе. Поэтому здесь важен принцип приоритизации, подразумевающий сначала те решения, которые одновременно снижают выбросы, повышают эффективность и улучшают экономику, и только потом более сложные и капиталоёмкие проекты.

Таким образом, для российских нефтегазовых компаний вопрос сегодня не в том, участвовать ли в энергопереходе, а как сделать это без потери устойчивости основного бизнеса с одновременным созданием новых точек роста. И в этом смысле инвестиции в декарбонизацию не издержка, а форма стратегической защиты и гарантия долгосрочного развития», — резюмировал г-н Тадевосян.

В свою очередь, Антон Соколов приводит доводы как за, так и против.

«Да, сейчас соображения доступа к иностранным инвестициям уже не так актуальны. Но в то же время мы видим, что азиатские банки становятся всё более углеродно ориентированными, поэтому совсем сбрасывать со счётов их не стоит. Ну и нужно учитывать соображения политического имиджа. Вовлеченность в зелёную повестку позволит выстраивать отношения даже с западным миром, не говоря уже о странах глобального большинства. Наконец, климатические риски весьма существенны и для нашей страны.

Например, в Норильске из-за растепления многолетних мёрзлых грунтов произошло обрушение резервуара с дизельным топливом. А на Ямале из-за глобального потепления метан, который был связан с водой в виде газогидратов или в замёрзшем состоянии во льду, массово высвобождается. В результате образуются кратеры, которые представляют угрозу для флоры, фауны, технических сооружений и людей. При этом метан намного более активный парниковый газ, по сравнению с СО2», — констатировал эксперт РГО.

С другой стороны, нужно понимать, что чрезмерное увлечение концепцией энергоперехода может замедлить экономический рост и ударить по бюджету не только отдельных компаний, но и государства в целом.

«Самый сильный аргумент противников новой энергетики заключается в том, что сейчас климатическая повестка используется как оружие в борьбе. И мы действительно это видим. Здесь видны некие отголоски колониализма, когда развитые страны диктуют остальным свою волю. Можно сказать, что европейская позиция более политизированная, идеологизированная. В России к этой концепции относятся более прагматично.

Часто забывают, что для разных регионов мира существуют разные маршруты зелёного перехода. В каждой стране есть свой задел из тех энергоносителей, которые там используются, и, соответственно, свои задачи. Например, в Азии приоритет — сокращение доли угля, в Южной Америке — развитие биотоплива и гидроэнергетики.

Для России я считаю, что это перевод на газ тех электростанций, которые работают на мазуте и угле. И если не учитывать эти региональные особенности, то это, по моему мнению, приведёт к провалу самой концепции энергоперехода», — констатировал Антон Соколов.

Резюмируем: сейчас, действительно, не самое лучшее время для инвестиций в новые масштабные проекты возобновляемой энергетики. Но при этом отказываться от уже начатых программ тоже не стоит. Большинство экспертов сходится во мнении, что концепция энергоперехода с определёнными коррективами сохраняет свою актуальность. А значит, важно вкладываться в новые направления, чтобы не получить фатальное отставание уже на старте.

Павел Марышев, директор по развитию ООО «Энергия Плюс»

«По прогнозам АРВЭ (Ассоциации развития возобновляемой энергетики), инвестиции в ВИЭ-генерацию в России за следующие 10 лет могут составить 2 трлн руб­лей. Однако такие цифры выглядят чрезмерно завышенными. В условиях высокой стоимости капитала инвесторы стремятся вкладывать деньги в надёжные — пусть и не столь маржинальные — проекты.

Возобновляемая генерация на бумаге — дёшево; однако низкий уровень локализации производства, отсутствие устойчивого отраслевого заказа, целевых фондов и профильного программно-­целевого документа не позволят отрасли значительно нарастить свою важность для экономики. Сейчас на долю ВИЭ в структуре производства энергии приходится порядка 2,82%, две трети из которых построены по модели ДПМ (договора о предоставлении мощности), что говорит об отсутствии реального интереса со стороны отрасли».

Армен Тадевосян, советник по стратегическому развитию энергетической повестки Ассоциации европейского бизнеса, вице-президент ESG (environmental, social, governance, экологическое, социальное и корпоративное управление, — прим. ред.) бизнес-­клуба президентской академии РАНХиГС

«Конечная цель энергоперехода, на мой взгляд, не в полном отказе от ископаемого топлива, а в построении наиболее эффективной и устойчивой модели генерации. Она должна учитывать технологические возможности человечества, доступность ресурсов, стоимость производства, надёжность энергоснабжения, а также влияние на климат и окружающую среду. В фокусе такого подхода — выстраивание оптимального сочетания всех доступных источников. В одних странах и секторах будут превалировать ВИЭ, в других — газ как более чистое переходное топливо, атомная энергетика, углеводороды с технологиями улавливания и хранения СО2. Такой подход более честный и более реалистичный».

Антон Соколов, эксперт Российского газового общества

«У нас сложилось представление, что энергопереход — это нечто губительное для традиционных отраслей, таких как нефтегаз. Но если посмотрим на историю, то человечество, начиная с палеолита, всё время осваивает новые виды энергии. Сначала это было то, что сейчас называют биотопливом (дрова, отходы жизнедеятельности). Потом добавились уголь, нефть и газ. То есть мы постоянно живём в состоянии энергоперехода. И говорить о том, что нефть и газ будут полностью исключены, я бы не стал, потому что до сегодняшнего дня мы шли по пути расширения доступных источников энергии. И вряд ли в дальнейшем мы будем сокращать эту палитру».

Антон Соколов, эксперт Российского газового общества

«У нас сложилось представление, что энергопереход — это нечто губительное для традиционных отраслей, таких как нефтегаз. Но если посмотрим на историю, то человечество, начиная с палеолита, всё время осваивает новые виды энергии. Сначала это было то, что сейчас называют
биотопливом (дрова, отходы жизнедеятельности). Потом добавились уголь, нефть и газ. То есть мы постоянно живём в состоянии энергоперехода. И говорить о том, что нефть и газ будут полностью исключены, я бы не стал, потому что до сегодняшнего дня мы шли по пути расширения доступных источников энергии. И вряд ли в дальнейшем мы будем сокращать эту палитру».

Текст: Андрей Халбашкеев